[де:КОНСТРУКТОР] Восток-5 (СИ) - Молотов Виктор

Тишина. Густая, плотная, после трёх часов непрерывного рёва дизеля она ощущалась как вата, которую запихнули в уши.

Потом, по одному, проступили звуки джунглей. Стрёкот насекомых, монотонный, вибрирующий. Далёкий крик птицы. Шелест листьев, огромных, тяжёлых, шуршавших друг о друга в потоках тёплого воздуха.

— Километр до точки, — Фид обернулся. — Дальше не поеду. Нужна разведка.

Я поднялся. Левая нога работала, правая была подпоркой. Опёрся на ШАК, как на трость, привычным уже движением.

Кира спустилась с крыши «Мамонта», на которой просидела все три часа, и приземлилась на бетон мягко, бесшумно. Снайперка на ремне, прицел закрыт от пыли мягким чехлом.

Мы втроём пошли вперёд.

Туман висел над каньоном молочной завесой, густой, плотной, скрадывавшей расстояния. Звуки в тумане казались ближе, чем были, и каждый хруст ветки под ботинком отдавался эхом от скальных стен, уходивших вверх метров на двадцать по обе стороны.

Я шёл первым, опираясь на ШАК при каждом втором шаге, и рифлёная подошва «Трактора» скрипела на мелком щебне, который осыпался с каменистых склонов.

Каньон сужался с каждым шагом. Если на старте ширина составляла метров тридцать, то через пятьсот метров стены сошлись до пятнадцати, и я чувствовал их давление лопатками, физическое ощущение тесноты, которое знакомо каждому, кто работал в тоннелях.

«Сейсмическая Поступь» транслировала структуру грунта через подошвы: скальное основание, плотное, надёжное, слой щебня сверху. Пустот под ногами не было. Хоть что-то в нашу пользу.

Воздух пах ржавчиной. Чем ближе мы подходили, тем гуще становился этот запах, перебивая привычную вонь тропических джунглей, и к нему примешивалось ещё что-то. Тёплое. Животное. Мускусный дух крупного хищника, который метит территорию, и этот дух оседал на языке горькой плёнкой.

Фид поднял кулак, что означало «Стоп».

Я остановился. Кира замерла за моим правым плечом, и ствол снайперки медленно поплыл вперёд, в туман, нащупывая то, что мы пока не видели, но уже чувствовали.

Туман расступился.

Ущелье сужалось до двенадцати метров. И поперёк этого горла, от скалы до скалы, стояла стена. Железная.

Гигантские карьерные экскаваторы. Два. Каждый высотой с двухэтажный дом, с ковшами, которые могли зачерпнуть грунт тоннами.

Между ними вклинился карьерный самосвал, развернувшийся боком, с кузовом, задранным вверх, как нелепый памятник самому себе. Колёса самосвала, каждое в человеческий рост, увязли в глине по ступицу. Металл проржавел до рыжего, кружевного состояния, и в некоторых местах через борта самосвала проросли лианы, толстые, перевитые, с мясистыми листьями, которые облепили ржавчину, как бинты на старой ране.

За ними угадывались ещё машины. Второй ряд, третий. Грейдеры, бульдозеры, что-то гусеничное, вросшее в землю по самую кабину. Кладбище тяжёлой техники, брошенной здесь, когда добыча в этом секторе стала нерентабельной, и которую никто не стал вывозить, потому что на Терра-Прайм вывоз металлолома стоил дороже нового экскаватора.

Проезда для «Мамонта» не было физически. Даже если бы БТР умел летать, зазоры между машинами не превышали полуметра, забитого кустарником и ржавым хламом.

Кира легла на камень. Медленно, плавно опустившись на живот с той мягкостью, которая выдаёт снайпера по первому движению. Сняла чехол с прицела. Щёлкнула тумблер тепловизора.

— Шеф, — сухо обратилась она. Так говорят, когда новость плохая, но паника хуже новости. — Завал обитаем. Три крупные тепловые сигнатуры.

Я лёг рядом с ней. Достал монокуляр из нагрудного подсумка, поднёс к глазу. Тепловизора у меня не было, но Дефектоскопия дала контуры, и в сером структурном зрении проступили формы.

Туман рассеивался. Утреннее солнце Терра-Прайм пробивалось сквозь облака, и косые лучи, упав в каньон, сожгли молочную завесу до прозрачной дымки, в которой железные силуэты техники обрели цвет и объём.

Я увидел их.

На плоской крыше ближайшего самосвала, на ржавой стали, нагретой за предыдущий день, лежал первый. Свернувшийся клубком, поджав короткие передние лапы к массивному торсу. Шкура серо-бурая, грубая, покрытая роговыми наростами, которые топорщились на загривке, как корона. Над глазами два костяных выступа, короткие, загнутые вперёд рога, от которых ящер и получил своё название.

Карнотавр. Двуногий хищник весом под три тонны, с черепом, созданным для одного: разгонять массивное тело до скорости, при которой удар головой ломал кости жертве, а рога вспарывали шкуру, как консервный нож.

Не самый большой хищник на Терра-Прайм, но один из самых злых. Территориальный. Одиночка по натуре, который терпел сородичей только на лежбищах, где тепло и безопасно.

Второй спал под ковшом центрального экскаватора, в тени, которую гигантский стальной зуб отбрасывал на каменистую почву. Морда прижата к земле, хвост обёрнут вокруг тела. Грудная клетка вздымалась и опадала с медленным ритмом глубокого сна.

Третий развалился на гусенице бульдозера во втором ряду, задрав голову на крышу кабины. Этот был крупнее двух первых, со старыми шрамами на боку, длинными параллельными бороздами, оставленными когтями чего-то ещё большего. Старый самец. Доминант. Хозяин лежбища.

Три карнотавра. Девять тонн живого мяса, когтей и рогов, дремлющих на ржавом железе, нагретом вчерашним солнцем. Местная фауна, а не мутанты Пастыря. Обычные хищники, которые выбрали себе удобное место для ночёвки и которым было глубоко наплевать на подземных богов, биологические сети и наши планы добраться до «Востока-5». Им было тепло, сытно и безопасно, и просыпаться они не собирались, пока кто-нибудь не потревожит.

Но они встали между нами и дорогой к Сашке.

Я опустил монокуляр. Посмотрел на Киру. Она лежала неподвижно, глаз у прицела, палец вдоль спусковой скобы. Лицо спокойное, как всегда. Кира не нервничала при виде трёх хищников.

Она нервничала, когда не видела, по чему стрелять. Её единственный бронебойный патрон был потрачен. Модификатор со снайперки так и не пристроен. Против карнотавра с его костяным черепом и трёхтонной массой стандартный калибр её винтовки работал примерно так же, как зубочистка против бегемота.

Фид лег слева, за камнем. Автомат направлен в сторону завала, но палец снят со спуска. Молодой, горячий, но уже достаточно битый, чтобы не стрелять первым в трёх тварей, каждая из которых весила больше, чем мне хотелось бы.

Я смотрел на кладбище экскаваторов. На ржавую стену, перегородившую ущелье. На спящих хищников, которые выбрали себе самое удобное лежбище в округе и не собирались его покидать. На ржавые баки техники, в которых, возможно, оставалась охлаждающая жидкость, в которой так нуждался «Мамонт».

А за нашими спинами, в трёх часах пути, Пастырь стягивал армию мутантов к ущелью. И каждая минута, которую мы стояли здесь, приближала момент, когда ловушка захлопнется.

Впереди динозавры. Позади Улей. Посередине двадцатитонный «Мамонт» с перегретым двигателем и полупустыми магазинами.

Классическая сапёрная задача. Два провода, оба под напряжением. Режь любой.

Стрелять было нельзя.

Мысль пришла первой, обогнав остальные, как обгоняет взрывная волна звук. Я видел, как Фид напрягся, как его палец пополз к спусковой скобе, и покачал головой. Едва заметно, одним движением.

Тридцатимиллиметровая пушка «Мамонта» на такой дистанции работала как молоток по орехам. Попасть можно. Убить с первого снаряда карнотавра с его костяным панцирем на черепе и грудной клеткой толщиной в ладонь, нельзя. Фугасный снаряд снесёт чешую, выбьет кусок мяса, но трёхтонную тварь, закалённую тысячелетиями эволюции под повышенным кислородом, он лишь разозлит. А разозлённый карнотавр бросается на источник боли, и двенадцать метров ущелья превращаются в коридор, по которому девять тонн рогатого мяса летит в нашу сторону со скоростью поезда.